Судья Воронина и особая пензенская правосубъектность: когда УПК остается в цитатах, а ответы — за пределами постановления

В обычной логике судебный контроль существует для того, чтобы между следователем и гражданином находился независимый суд, способный проверить не только наличие подписи и номера на процессуальном документе, но и то, выдерживает ли принятое решение столкновение с материалами самого уголовного дела. Иначе незачем было создавать процедуру по статье 125 УПК. Достаточно было бы оставить следователя наедине с его внутренним убеждением, прокурора — с согласием со следователем, а потерпевшему направлять уведомление: решение принято, спасибо за обращение.

Но государство придумало суд.

Именно поэтому результат рассмотрения жалобы «Алеян-М» вызывает вопросы уже не столько к Харлану, сколько к судье Ворониной.

Суду не предлагали признать кого-либо преступником. От судьи Ворониной не требовали заменить собой следствие, избрать уголовно-правовую квалификацию или назначить виновного. Просили значительно меньше: проверить, можно ли считать законным и обоснованным прекращение уголовного дела за отсутствием самого события преступления, если внутри этого же дела остается массив обстоятельств, которые с такой формулой как минимум требуют объяснения.

Суд эти обстоятельства видел. Это теперь зафиксировано не впечатлениями участников процесса, а официальным протоколом заседания. ВИДЕЛ!

В суде была полностью оглашена позиция заявителя. По его требованию исследовались протоколы ключевых свидетелей. Суд знакомился с процессуальными документами. В поле судебного исследования попали и три постановления следователя Харлана от 17 августа 2026 года о выделении материалов по обстоятельствам возможных деяний, предусмотренных статьями 163, 272 и 330 УК РФ.

На следующий день, 18 августа, Харлан прекратил основное уголовное дело за отсутствием события преступления. Через два дня выделенные материалы продолжили самостоятельное процессуальное движение.

У этой последовательности может существовать законное объяснение. Но задача судебного решения как раз и состоит в том, чтобы его дать. Потому что для обычного человека конструкция выглядит довольно необычно: сегодня внутри одной фактической истории обнаруживаются сведения о нескольких возможных преступлениях, завтра сама история завершается выводом о том, что события преступления не существовало ввобще, а послезавтра материалы о возможных преступлениях отправляются дальше. Опять в УМВД. На... следующие 5 лет?

Потерпевшая сторона поставила перед судом вопрос о статье 155 УПК РФ. Не о том, вправе ли полиция расследовать те или иные составы, а о том, почему события были признаны не связанными с расследуемым преступлением.

Место то же. Бизнес тот же. Имущество то же. Документы те же. Конфликт вокруг доступа тот же. Период тот же. Участники во многих эпизодах пересекаются. Можно доказать, что юридической связи между этими обстоятельствами нет. Но это надо сделать.

Подследственность отвечает на вопрос, какой орган расследует определенный состав преступления. Она не отвечает сама по себе на вопрос, почему один фрагмент конкретной фактической истории процессуально не связан с другим. Этот вопрос суду был поставлен. Из постановления Ворониной не видно сопоставимого по глубине ответа. Именно здесь появляется главная проблема судебного акта.

Судья Воронина сама приводит позицию Верховного Суда о том, что при проверке решения о прекращении уголовного дела необходимо выяснить, проверены ли и учтены ли обстоятельства, на которые указывает заявитель, и могли ли они повлиять на наличие оснований для прекращения дела. Это практически инструкция по применению статьи 125 УПК. Но затем происходит странное.

Постановление воспроизводит целый ряд претензий заявителя, после чего суд сообщает, что эти обстоятельства не способны повлиять на вывод о наличии оснований для прекращения уголовного дела. 

Здесь редакция вынуждена задать совсем не революционный вопрос: почему? Именно ответ на «почему» отличает судебную мотивировку от судебной декларации.

Можно написать, что довод необоснован. Можно написать, что обстоятельство не имеет значения. Можно написать, что постановление следователя законно. Но задача профессиональной судебной работы начинается после этих слов. Необходимо показать логический мост между исследованным фактом и конечным выводом. Пусто... От слова "совсем ". 

Иначе норма Верховного Суда остается красивой цитатой в верхней части постановления, а реальное ее применение растворяется где-то по дороге к резолютивной части. И здесь вопрос о профессиональной квалификации судьи Ворониной, бывшей помощницы судьи в том же районном суде, возникает совершенно естественно и без всякой необходимости переходить на личности. 

Нас не интересуют характер судьи, ее убеждения, симпатии, антипатии или любые не подтвержденные документами мотивы. У редакции нет оснований утверждать наличие чьей-либо заинтересованности, давления или какого-либо противоправного умысла. Нас интересует продукт профессиональной деятельности судьи — судебное постановление. Именно по нему общество вправе судить о качестве конкретной юридической работы. И качестве судебной системы региона.

Если судья правильно цитирует стандарт Верховного Суда, но читатель решения не может проследить, как этот стандарт применен к ключевым доводам, то вопрос о качестве такой работы не является оскорблением суда. Это и есть нормальная публичная оценка отправления правосудия.

Показательна история с КУСП.

В заседании 23 сентября Харлан сообщил суду, что материалы КУСП, в том числе за 2022 год, находятся в уголовном деле. Потерпевшая сторона, в свою очередь, последовательно ставила вопрос о первоначальном материале, связанном с силовым эпизодом: о первичных объяснениях, действиях полиции, установлении прибывавших лиц, возможной криминалистической фиксации.

Если нужный материал находится в деле, логичным было бы увидеть, что именно в нем содержится и почему эти сведения не меняют оценку следствия. Если речь идет о другом КУСП, остается вопрос о судьбе искомого материала. Это вполне проверяемая процессуальная проблема. Здесь не нужно заниматься политикой, публицистикой или гаданием.

Но постановление районного суда опять не дает ответа такой степени определенности, после которой вопрос перестает существовать.

Схожая история с документами «Алеян-М».

Спустя годы внутри объекта обнаруживаются десять коробок документации общества и системный блок. Потерпевшие до этого указывали, что после утраты доступа к помещению они лишились возможности распоряжаться в том числе своей документацией. Затем недостаточность документов начинает иметь значение уже при подтверждении принадлежности имущества.

Эта конструкция сама требует тщательного исследования: кто имел доступ к документам, как они хранились, была ли установлена их полнота, что содержалось на цифровых носителях, можно ли было восстановить утраченную информацию.

Можно прийти к выводу, что ничего криминального в этом нет. Но судебный акт должен позволить понять, как именно суд к этому пришел. Иначе гражданин получает замечательное право: он может обратиться в суд, изложить обстоятельства, добиться исследования документов, услышать ссылки на УПК и Верховный Суд, а затем уйти с тем же вопросом, с которым пришел.

Отсюда и наша формула об особой пензенской правосубъектности.

Она заключается не в существовании какого-то тайного регионального кодекса. Она проявляется гораздо тоньше: федеральная норма присутствует, суд ее знает, суд ее цитирует, однако практический результат выглядит так, будто обязательность содержательного ответа на ключевой довод является факультативной. Как так, судья Воронина? А закон? А УПК?

Тогда действительно возникает неудобный вопрос: зачем Пензе суд в этой загадочной процессуальной конструкции версии "судья Воронина"?

Если следователь принимает решение, прокуратура с ним соглашается, а суд после исследования спорных обстоятельств ограничивается подтверждением того, что следователь вправе оценивать доказательства, возникает опасность превращения судебного контроля в факультативную церемонию.

Судебный контроль имеет самостоятельный смысл только тогда, когда суд готов сказать правоохранительному органу: здесь ваша логика не объяснена, здесь документы не сопоставлены, здесь существенное противоречие осталось неразрешенным, поэтому вывод нельзя признать достаточно обоснованным. В противном случае суд становится не контролером исполнительной власти, а последним пунктом ее документооборота.

Для конкретного потерпевшего разница колоссальна.

Ему ведь не нужна еще одна государственная инстанция, которая сообщит, что предыдущая государственная инстанция считает себя правой. Для этого не нужны мантия, зал судебного заседания и отдельная глава УПК. Суд нужен именно для другого.

Поэтому проблема постановления Ворониной состоит вовсе не в том, что «Алеян-М» проиграл. Проигрыш в суде сам по себе ничего не говорит о качестве правосудия. Проблема возникает тогда, когда после исследования значительного массива обстоятельств судебный акт не дает заявителю понятного ответа, почему эти обстоятельства юридически неспособны повлиять на столь категоричный вывод, как отсутствие события преступления.

Теперь эту конструкцию версии "судья Воронина" предстоит проверять Пензенскому областному суду.

И апелляционный процесс будет интересен уже не только участникам «Тренажерогейта». Он будет важен правовым прецедентом федерального масштаба. Он покажет, что именно в Пензе считается судебным контролем по статье 125 УПК: реальная проверка мотивированности решения следствия либо процедура, при которой достаточно исследовать довод, назвать его не влияющим на результат без единого пояснения и...  двигаться дальше. Создает ли такая практика особый режим лишь для дел, где фигурируют лица с особым публичным или процессуальным статусом, — вопрос, на который редакция сегодня ответа не имеет. Но именно поэтому особенно важен ответ апелляционной инстанции.

Судья Воронина достойному Русскому офицеру, оставшемуся без своего актива, пришедшего в суд для защиты, это не объяснила. Увы...

Если областной суд увидит необходимость ответа на эти вопросы, значит, речь идет о конкретном спорном постановлении районного суда. Если же такая модель будет признана достаточной, выражение «особая пензенская правосубъектность» рискует перестать быть просто редакционной метафорой.

Потому что тогда вопрос будет уже не в Харлане, не в Ворониной и даже не в нескольких сотнях единиц имущества из старого фитнес-клуба и харАктерных персонах в кожаных куртках с доверенностью депутата в руках. Вопрос будет намного неприятнее: какой практический смысл имеет гарантированное законом право на судебный контроль, если гражданин способен добиться исследования своих доводов, но не способен добиться мотивированного ответа на них?

И вот это уже история не про тренажеры. Это история про суд. Версии "Воронина".

НАЧАЛО ТЕМЫ: Следователя пензенского СК Харлана в суде не было. Судью Воронину это не заинтересовало. Теперь на его вопросы придется отвечать судебной системе

Дело, прекращенное формулой «за отсутствием события преступления», для потерпевших на этой формуле не закончилось. Ведь их имущество и бизнес-актив, по позиции потерпевшей стороны, продолжают использоваться другими лицами. Но судью Воронову это не заинтересовало...

ЕЩЕ ПО ТЕМЕ: После Трифонова: в пензенских элитах заговорили о большой перезагрузке судебного кластера

*****************************

Илья Селиванов рассказывает (фрагмент):

https://rutube.ru/video/80a7ffe7eeb490e5e31bc5dfd419a023/?r=plwd

- Скажите, пожалуйста, когда вы обращались вот в правоохранительную систему, туда приезжали, как я читал, и приставы судебные, и полиция, и кто их не пускал на территорию буртасов? - Неизвестные люди. - Не охрана мотофедерации? - Да, они подчинялись руководителю мотофедерации. - А откуда вы считаете, что они подчинялись Шаронову? То есть они официально говорили, что мы охрана Шаронова? - Да. Мотофедерации.  На тот момент, вот когда был спор, значит, мы зашли туда в спортзал, там есть кафе на территории, мы, значит, расположились там, ждем полиции. Я, значит, сижу за столом, ко мне подходит человек, значит, со спины кладет руки на шею, такой: «Пойдем со мной» (с акцентом).  И я такой говорю: «Куда я с вами должен идти?»  «Поговорить надо, вы тут мешаете людям деньги зарабатывать».  Я говорю: «Каким людям-то? Я говорю, я мешаю. Вот, например, вот этот вот стул, на который ты вот оперся, это вот принадлежит ООО Альянс, который я представляю. Вы сидите там вот, остальным говорю, это тоже принадлежит ООО Альянс.  Ну и, в общем, было четверо человек, значит, с бородами, один был по форме, вот, к Чеченской Республике, значит, представители. Якобы их привез Арон по указанию, в дальнейшем выяснилось, вот Шаронова. Вот, привез, оказывается, чеченских братьев. — Из какого города? — Ну, из Чечни, из города не знаю, но якобы они там были на тот момент в Саратове. - Это вы так считали или...  — Нет, они говорят: Мы приехали, вот тут надо помочь, там, типа, вы тут мешаете работать людям очень крутым и так далее. Я говорю: Слушайте, я говорю, вы вообще ситуацию не знаете. А они предложили выйти. Ну, у меня как бы право звонка было, я обратился по своим юридическим связям, так сказать, с одним из очень уважаемых тейпов... Вот, они позвонили родственнику, они там с ним поговорили по- чеченски, они там испугались даже, я бы так сказал. То есть они позвонили... Объяснили, что некий из еврейского сообщества, там, как он представился, да, там, приехал, привез чеченцев, там, да, для того чтобы отнять имущество, которое им не принадлежит. Вот как есть, так и сказал, ничего нового. На что они предупредили, чтобы я не появлялся там ни в коем случае, иначе мне будет там... так сказать… Один там небольшого роста был, один большой был, вот он даже по форме был, там, внутренней военной форме был. - Так скажем, их как-то полиция задержала? - Да, потом в дальнейшем их установили. Я же заявление писал, там их нашли, там. Их задержали. Да.

Вячеслав Паникар, директор ООО Алеян на момент захвата, рассказывает в интервью СМИ:

«Когда мы в очередной раз с Ильей Валентиновичем (Селивановым) приехали с вопросом отдать имущество и очередной раз попытаться вызвать полицию, к нам подъехали ребята. Типа подождите, сейчас все будет. Приехали ребята, значит, с бородами, предположительно чеченской национальности, и, значит, мягко нам объяснили, что, ребят, если вы не отвалите, то вам будет очень плохо. И хорошо, что у Ильи Валентиновича есть определенные связи. Значит, он позвонил по какому-то телефону, передал трубочку, ребятам позвонили, ребятам что-то объяснили, ребята тут же собрались и уехали».

Евгений Арон рассказывает:

За последний месяц, пока я там был, я вытащил, ну, может быть, тысяч двести рублей. При этом мы с Антоном (Шароновым) договаривались так: сто тысяч я забираю себе, потому что всю работу, по сути, делаю я. А всё, что свыше ста тысяч, мы делим пополам: половина ему, половина мне. В итоге я вытащил около двухсот тысяч. Из них примерно пятьдесят тысяч отдал Антону, а себе забрал сто пятьдесят тысяч. - Наличкой? -  Ну а чем?

Редакция подчёркивает: все упомянутые лица считаются невиновными, пока их виновность не установлена вступившим в законную силу приговором. Сведения о силовом недопуске, угрозах, изменении маркировки, исчезновении техники и клиентской базы, содержании КУСП и роли отдельных участников изложены на основании процессуальных документов и показаний свидетелей и требуют проверки. Сопоставление событий с практиками рейдерских захватов является редакционной аналитической оценкой совокупности обстоятельств, а не утверждением о доказанной юридической квалификации или виновности конкретного лица.