Своим — объяснения, обществу — «не установлено»: круговая порука вокруг Шаронова дошла до прокурора.

Прокуратура Пензенской области, по информации The Penza Post, приняла к рассмотрению жалобу редакции на полноту и законность проверки депутата Антона Шаронова комиссией Законодательного собрания.

Теперь надзорному ведомству предстоит установить, что именно произошло в стенах регионального парламента: полноценная проверка возможной личной заинтересованности депутата — или аппаратный ритуал, задачей которого было сохранить «своего» внутри системы.

Документы самой комиссии дают для такого вопроса более чем достаточно оснований.

Комиссия провела четыре заседания — 3, 15, 21 и 23 июля 2026 года. Приняла двенадцать решений. Все — единогласно. Отводов и самоотводов не заявлялось.

Выглядит внушительно.

Но затем председатель комиссии Александр Гуляков сообщил главное:

«Иных писем и запросов не направлялось».

Комиссия изучила материалы The Penza Post и письменные пояснения самого Шаронова. Другие организации, государственные органы, работодатели, регистраторы, участники описанных событий и официальные помощники депутата сведений для проверки, судя по ответу, не предоставляли. Результаты рассмотрения в правоохранительные и контрольные органы также не направлялись.

Получился идеально замкнутый парламентский цикл:

журналисты принесли документы;

комиссия передала вопросы Шаронову;

Шаронов объяснил комиссии про Шаронова;

комиссия единогласно решила, что в Шаронове ничего не установлено.

НЕ РЖАТЬ!

Клуб прикрытия «своего».

Мы не утверждаем наличие предварительного сговора между Вадимом Супиковым, Александром Гуляковым, четырьмя другими членами комиссии и Антоном Шароновым.

Такой вывод вправе делать только компетентный орган после изучения переписки, протоколов, решений и иных первичных материалов.

Но созданная ими институциональная конструкция объективно производит эффект круговой поруки.

Председатель Законодательного собрания Супиков направляет обращения внутрь парламентского контура и вместо документов сообщает редакции, где они якобы должны храниться.

Комиссия Гулякова проводит четыре заседания, но не истребует ни одного независимого источника информации.

Сам Шаронов становится главным поставщиком сведений о собственной возможной заинтересованности.

Члены комиссии единогласно принимают двенадцать решений.

Редакции затем выдают одну итоговую формулу:

«Не установлено».

Это уже не просто недостаток мотивировки. Это модель, в которой «свой» человек оказывается одновременно объектом проверки, основным свидетелем собственной добросовестности и фактическим автором информационной основы для оправдательного вывода.

Для постороннего — документы. Для своего — просто слово.

Представим, что аналогичная проверка проводилась бы в отношении обычного директора учреждения, предпринимателя или гражданина. Ему пришлось бы предъявлять договоры, переписку, кадровые документы, сведения о платежах, поручениях, совместных проектах и связанных организациях. Информация проверялась бы у независимых держателей. Сопоставлялись бы даты. Опрашивались бы участники. Выяснялось бы, кто принимал решения, чьи интересы они затрагивали и возникала ли обязанность уведомить о личной заинтересованности.

В случае Шаронова комиссия, согласно собственному ответу, не направила никаких иных запросов.

То есть для чужого действует презумпция проверки. Для своего — презумпция доверия.

Гуляков не может сослаться на неопытность.

Председатель комиссии Александр Гуляков — не депутат-новичок, случайно оказавшийся перед сложным юридическим вопросом. За его плечами многолетняя служба в органах внутренних дел, работа в уголовном розыске и руководство региональным УВД. Он получил профильное образование в системе Академии МВД, преподавал право, возглавлял Законодательное собрание, стал доктором юридических наук и профессором. С 6 мая 2026 года Гуляков вступил в должность президента Пензенского государственного университета.

Человек с такой биографией обязан понимать разницу между пояснением проверяемого и независимой проверкой его пояснения. Он должен знать: отсутствие признания конфликта интересов не означает отсутствия самого конфликта.

Шаронов сообщил комиссии, что не уведомлял её о личной заинтересованности или конфликте интересов. Комиссия это зафиксировала. Но затем не запросила документы, позволяющие независимо установить, возникала ли такая заинтересованность в действительности.

Получается странный юридический силлогизм:

депутат не сообщил о конфликте;

комиссия спросила самого депутата;

иных запросов не направила;

конфликт «не установлен».

Для докторской диссертации по праву конструкция, возможно, слишком смелая.

Для парламентской проверки — слишком удобная.

Федеральный Центр и Президент требуют противоположного.

Особенно вызывающе эта сурская технология выглядит на фоне публичной позиции Президента России.

На расширенной коллегии Генеральной прокуратуры в марте 2025 года Владимир Путин потребовал результативно бороться с коррупцией и уделять повышенное внимание расходованию средств на государственные и региональные программы. Он отдельно говорил о необходимости жёстко реагировать на схемы обогащения за бюджетный счёт, пресекать бездействие и практику, при которой органы закрывают глаза и покрывают связанные структуры.

То есть федеральный императив понятен:

• не доверять на слово;
• проверять движение государственных ресурсов;
• видеть конфликт интересов;
• реагировать на жалобы;
• не прикрывать связанные структуры;
• обеспечивать персональную ответственность чиновников.

Пензенская парламентская практика демонстрирует почти зеркальную противоположность:

• не запрашивать внешние документы;
• не выходить за пределы объяснений «своего»;
• не передавать материалы компетентным органам;
• не раскрывать решения обществу;
• принять всё единогласно;
• объявить: «не установлено».

Президент требует очищать вертикаль от коррупциогенных практик.

Региональный парламентский контур рискует превращать вертикаль в убежище для встроенных в неё людей.

Государство раскачивают не журналисты.

Региональные чиновники любят объяснять публичную критику попыткой «раскачать ситуацию», создать негатив или подорвать доверие к институтам. Но доверие разрушается не вопросами журналиста.

Его разрушает ответ государственного органа, из которого видно: четыре заседания состоялись, двенадцать решений приняты, а фактической проверки за пределами письменной позиции самого проверяемого не просматривается.

Государство раскачивает не гражданин, воспользовавшийся конституционным правом на обращение. Государство раскачивает чиновник, превративший это право в пустой почтовый маршрут.

Официальная система обращений Президента прямо определяет обращения граждан как механизм реализации, защиты и восстановления прав и законных интересов. Но право на обращение теряет смысл, когда документы гражданина используются лишь как повод спросить мнение «своего», а затем вернуть гражданину мнение «своего» в виде государственного решения.

Так разрушается правосубъектность.

Человек формально остаётся заявителем, но фактически исключается из правового процесса. Его доводы регистрируют, заседания проводят, номера присваивают — однако государственная машина не проверяет реальность за пределами кабинетов самой вертикали.

«Своим можно всё» как управленческий вирус цеха "Супиков-Гуляков-Комиссия".

Проблема уже давно не ограничивается одним Шароновым. Если парламентская комиссия вправе признать проверку полной без единого независимого запроса, аналогичная модель может применяться к любому встроенному в систему человеку.

Сегодня это депутат и руководитель государственного медиахолдинга. Завтра — министр, глава муниципалитета, директор учреждения или распорядитель бюджетных средств.

Так и формируется управленческий вирус:

чужого проверяют по документам;

своего — по объяснениям;

чужому предъявляют закон;

своему — корпоративную солидарность;

от гражданина требуют доказательств;

от встроенного во власть достаточно заверения.

В итоге закон перестаёт быть единым правилом и превращается в систему допуска.

Для одних — контроль. Для других — клубная карта.

Что теперь должен установить прокурор.

Прокуратуре предстоит истребовать не очередную справку Законодательного собрания, а первичные материалы:

• протоколы четырёх заседаний;
• все двенадцать решений;
• письменные объяснения Шаронова;
• уведомления о начале проверок;
• данные о присутствовавших на каждом заседании;
• сведения о голосовании;
• доклады и проекты решений;
• внутреннюю переписку;
• документы, которыми проверялись слова депутата.

Главный вопрос прост:

каким независимым доказательством комиссия подтвердила объяснения Шаронова, если сама официально признала, что иных писем и запросов не направляла?

Второй вопрос ещё неприятнее:

почему сведения, затрагивавшие государственное имущество, закупки, деятельность частных организаций и возможную личную заинтересованность, не были переданы ни одному компетентному государственному органу?

Вместо финала.

The Penza Post не утверждает, что Антон Шаронов совершил правонарушение.

Не утверждает, что Супиков, Гуляков и другие члены комиссии вступили в сговор.

Не утверждает, что двенадцать решений незаконны.

Редакция утверждает то, что теперь подтверждено самим Законодательным собранием:

четыре заседания состоялись;

двенадцать решений приняты единогласно;

Шаронов дал письменные объяснения;

ни одного иного письма или запроса комиссия не направила;

результаты государственным органам не передавались.

Этого достаточно, чтобы прокуратура проверила: была ли перед нами парламентская процедура контроля — или юридически оформленный клуб защиты «своего».

Потому что круговая порука начинается не обязательно с конверта и тайного совещания. Иногда она начинается с четырёх официальных заседаний. Продолжается двенадцатью единогласными решениями.

И заканчивается одной удобной фразой:

«Не установлено».

А государство слабеет не тогда, когда журналист задаёт неудобный вопрос. Оно слабеет тогда, когда закон для «своего» перестаёт быть обязательным способом установить ответ.